Неточные совпадения
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой
ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не
видяИль предузнав издалека
Кончину дяди старика.
«Как недогадлива ты, няня!» —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…» —
«Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем
уме?
Ты
видишь, дело о письме
К Онегину». — «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?» —
«Так, няня, право, ничего.
Пошли же внука своего...
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и
ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и,
видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
— Выжил глупый старик из
ума, и больше ничего, — сказал генерал. — Только я не
вижу, чем тут я могу пособить.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство
ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где
видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
— Нет, вы, я
вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все более и более веселея и беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам вот что скажу и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего
ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
А теперь
вижу, что опять-таки глупа была, потому захочешь, все теперь себе сразу достанешь,
умом и талантом.
Да неужель ты не
видишь, что я совершенно в полном
уме теперь говорю?
Тут пришла ему в голову странная мысль: что, может быть, и все его платье в крови, что, может быть, много пятен, но что он их только не
видит, не замечает, потому что соображение его ослабло, раздроблено…
ум помрачен…
Упрямец! ускакал!
Нет ну́жды, я тебя нечаянно сыскал,
И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок:
У князь-Григория теперь народу тьма,
Увидишь человек нас сорок,
Фу! сколько, братец, там
ума!
Всю ночь толкуют, не наскучат,
Во-первых, напоят шампанским на убой,
А во-вторых, таким вещам научат,
Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Ну что? не
видишь ты, что он с
ума сошел?
Скажи сурьезно:
Безумный! что он тут за чепуху молол!
Низкопоклонник! тесть! и про Москву так грозно!
А ты меня решилась уморить?
Моя судьба еще ли не плачевна?
Ах! боже мой! что станет говорить
Княгиня Марья Алексевна!
Фамилию его называли тоже различно: одни говорили, что он Иванов, другие звали Васильевым или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев. Постороннему, который
увидит его в первый раз, скажут имя его — тот забудет сейчас, и лицо забудет; что он скажет — не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности и других особенностей, как особых примет на теле, в его
уме нет.
А ребенок все смотрел и все наблюдал своим детским, ничего не пропускающим
умом. Он
видел, как после полезно и хлопотливо проведенного утра наставал полдень и обед.
А по временам,
видя, что в ней мелькают не совсем обыкновенные черты
ума, взгляды, что нет в ней лжи, не ищет она общего поклонения, что чувства в ней приходят и уходят просто и свободно, что нет ничего чужого, а все свое, и это свое так смело, свежо и прочно — он недоумевал, откуда далось ей это, не узнавал своих летучих уроков и заметок.
Она приняла эту нравственную опеку над своим
умом и сердцем и
видела, что и сама получила на свою долю влияние на него. Они поменялись правами; она как-то незаметно, молча допустила размен.
— Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В глазах моих вы
видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет: посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить — о, да тут с
ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…», здесь начинается тревога…
В разговоре она не мечтает и не умничает: у ней, кажется, проведена в голове строгая черта, за которую
ум не переходил никогда. По всему видно было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или входили в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда как у других женщин сразу
увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует во всех вопросах жизни и что все остальное входит стороной, настолько, насколько остается простора от любви.
Он, с огнем опытности в руках, пускался в лабиринт ее
ума, характера и каждый день открывал и изучал все новые черты и факты, и все не
видел дна, только с удивлением и тревогой следил, как ее
ум требует ежедневно насущного хлеба, как душа ее не умолкает, все просит опыта и жизни.
Ум и сердце ребенка исполнились всех картин, сцен и нравов этого быта прежде, нежели он
увидел первую книгу. А кто знает, как рано начинается развитие умственного зерна в детском мозгу? Как уследить за рождением в младенческой душе первых понятий и впечатлений?
У ней есть какое-то упорство, которое не только пересиливает все грозы судьбы, но даже лень и апатию Обломова. Если у ней явится какое-нибудь намерение, так дело и закипит. Только и слышишь об этом. Если и не слышишь, то
видишь, что у ней на
уме все одно, что она не забудет, не отстанет, не растеряется, все сообразит и добьется, чего искала.
— Я удивляюсь, как с ее
умом, — она ведь не глупа, — не
видеть, как она смешна.
Отчего же и сходят с
ума, отчего же и стреляются?» ответил он сам себе и, открыв глаза, с удивлением
увидел подле своей головы шитую подушку работы Вари, жены брата.
Теперь или никогда надо было объясниться; это чувствовал и Сергей Иванович. Всё, во взгляде, в румянце, в опущенных глазах Вареньки, показывало болезненное ожидание. Сергей Иванович
видел это и жалел ее. Он чувствовал даже то, что ничего не сказать теперь значило оскорбить ее. Он быстро в
уме своем повторял себе все доводы в пользу своего решения. Он повторял себе и слова, которыми он хотел выразить свое предложение; но вместо этих слов, по какому-то неожиданно пришедшему ему соображению, он вдруг спросил...
— И мне то же говорит муж, но я не верю, — сказала княгиня Мягкая. — Если бы мужья наши не говорили, мы бы
видели то, что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это… Не правда ли, как всё ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила, что я сама глупа, не
видя его
ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно стало, не правда ли?
Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места. Я вспомнил дочь старого смотрителя и обрадовался при мысли, что
увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже сменен; вероятно, Дуня уже замужем. Мысль о смерти того или другого также мелькнула в
уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием.
— Каково? — победоносно осведомлялся Самгин у гостей и его смешное, круглое лицо ласково сияло. Гости, усмехаясь, хвалили Клима, но ему уже не нравились такие демонстрации
ума его, он сам находил ответы свои глупенькими. Первый раз он дал их года два тому назад. Теперь он покорно и даже благосклонно подчинялся забаве,
видя, что она приятна отцу, но уже чувствовал в ней что-то обидное, как будто он — игрушка: пожмут ее — пищит.
— Я еще вчера, когда они ругались,
видела, что она сошла с
ума. Почему не папа? Он всегда пьяный…
— Ты с
ума сошел, — пробормотала Варвара, и он
видел, что подсвечник в руке ее дрожит и что она, шаркая туфлями, все дальше отодвигается от него.
— Ищет Диомидова. Один актер
видел его около Александровского вокзала и говорит, что он сошел с
ума, Диомидов…
— Поболталась я в Москве, в Питере.
Видела и слышала в одном купеческом доме новоявленного пророка и водителя
умов. Помнится, ты мне рассказывал о нем: Томилин, жирный, рыжий, весь в масляных пятнах, как блинник из обжорки. Слушали его поэты, адвокаты, барышни всех сортов, раздерганные
умы, растрепанные души. Начитанный мужик и крепко обозлен: должно быть, честолюбие не удовлетворено.
— Фельетонист у нас будет опытный, это — Робинзон, известность. Нужен литературный критик, человек здорового
ума. Необходима борьба с болезненными течениями в современной литературе. Вот такого сотрудника — не
вижу.
— Ты хочешь напомнить: «Что у трезвого — на
уме, у пьяного — на языке»? Нет, Валентин — фантазер, но это для него слишком тонко. Это — твоя догадка, Клим Иванович. И — по лицу
вижу — твоя!
«Я — не бездарен. Я умею
видеть нечто, чего другие не
видят. Своеобразие моего
ума было отмечено еще в детстве…»
Я и говорю: «Напрасно вы, Пахомов, притворяетесь зверем, я вас насквозь
вижу!» Он сначала рассердился: «Вы, говорит, ничего не
видите и даже не можете
видеть!» А потом сознался: «Верно, сердце у меня мягкое и очень не в ладу с
умом, меня
ум другому учит».
Стародум. Слушай, друг мой! Великий государь есть государь премудрый. Его дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно
ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы это
видим своими глазами.
Стародум. Это странное дело! Человек ты, как
вижу, не без
ума, а хочешь, чтоб я отдал мою племянницу за кого — не знаю.
Софья.
Вижу, какая разница казаться счастливым и быть действительно. Да мне это непонятно, дядюшка, как можно человеку все помнить одного себя? Неужели не рассуждают, чем один обязан другому? Где ж
ум, которым так величаются?
Скотинин. Я никуда не шел, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из нее гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в
ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и
вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.
Варвара. Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего не умеешь. Что стоишь — переминаешься? По глазам
вижу, что у тебя и на уме-то.
Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить.
Увижу новое, чужое и сейчас в
уме прикину на свой аршин.
— Я
вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоры! Кто скрывается, у того, верно, на
уме недоброе дело.
— Господа! — воскликнул он, — я ведь
вижу, что я пропал. Но она? Скажите мне про нее, умоляю вас, неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна, ведь она вчера кричала не в
уме, что «во всем виновата». Она ни в чем, ни в чем не виновата! Я всю ночь скорбел, с вами сидя… Нельзя ли, не можете ли мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?
«Был же он положительно не в здравом состоянии
ума, сам мне признавался, что наяву
видит видения, встречает на улице разных лиц, которые уже померли, и что к нему каждый вечер ходит в гости сатана», — заключил доктор.
Я
видела, что он мешается в
уме.
«Господи! — мыслю про себя, — о почтении людей думает в такую минуту!» И до того жалко мне стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь, лишь бы облегчить его.
Вижу, он как исступленный. Ужаснулся я, поняв уже не
умом одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.
Вспомнит когда-нибудь Митю Карамазова,
увидит, как любил ее Митя, пожалеет Митю!» Много картинности, романического исступления, дикого карамазовского безудержу и чувствительности — ну и еще чего-то другого, господа присяжные, чего-то, что кричит в душе, стучит в
уме неустанно и отравляет его сердце до смерти; это что-то — это совесть, господа присяжные, это суд ее, это страшные ее угрызения!
— Катерина Ивановна все поймет, — торжественно проговорил вдруг Алеша, — поймет всю глубину во всем этом горе и примирится. У нее высший
ум, потому что нельзя быть несчастнее тебя, она
увидит сама.
Весь тот день мало со мной говорил, совсем молчал даже, только заметил я: глядит, глядит на меня из угла, а все больше к окну припадает и делает вид, будто бы уроки учит, а я
вижу, что не уроки у него на
уме.
Всем существом своим Алеша стремился в монастырь к своему «великому» умирающему, но потребность
видеть брата Дмитрия пересилила все: в
уме Алеши с каждым часом нарастало убеждение о неминуемой ужасной катастрофе, готовой совершиться.